Авантюрная Венеция

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Авантюрная Венеция » К прочтению » XVIII век: этикет и нравы


XVIII век: этикет и нравы

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Этикет и хорошие манеры
Средства женского кокетства
Духи, косметика и возбуждающие средства
Тайные науки в культурной жизни XVIII столетия
Танцы и игры
Салон
Увлеченность экзотикой

0

2

Этикет и хорошие манеры

Этикет и манеры XVIII столетия характеризуются вычурностью и некоторым сентиментализмом, пришедшими на смену силе и смелости, столь свойственным дворянству XVI-XVII веков.

В мужском костюме, из-за обуженных панталон и натянутых чулок, поддерживавшихся круглой подвязкой из тесьмы, было затруднено сгибание ног. Вместо свободных поз, столь свойственных XVI-XVII столетиям, появляется необходимость стоять прямо. Движения мужчины становятся строгими и подтянутыми, а к середине и концу столетия приобретают изысканность и грациозность. Облегающие камзол и кафтан стесняли движения. Рукава, имевшие широкие манжеты, мешали держать руки опущенными вниз. Если все же руки опускали вниз, то их держали немного разведенными в стороны. Кисть и пальцы в этом положении были свободны. Спину и голову держали прямо — так же, как в современной правильной осанке. Мужчины обычно придерживали полы кафтана на уровне груди, закладывали большие пальцы в нижние карманы камзола. Облик мужчины этой эпохи был несколько женствен. Этому способствовали накладные волосы, пудреные парики, локоны, да и весь костюм.

Корсет в большой степени обеспечивал осанку женщин и девушек. Типичной была малоподвижная фигура женщины. Корсет мешал движениям. Затянутая талия затрудняла дыхание, а отягощенная большой прической голова была почти неподвижной и чуть откинутой назад. Кринолин мешал женщине опустить руки вниз, поэтому их держали довольно высоко. Кисти рук, поддерживавшие шаль, державшие веер, лорнет или зонт, почти всегда были чуть выше локтей. Если женщина уставала держать приподнятые руки, она опускала их в полусогнутом положении так, чтобы кисти свободно свешивались вниз, а пальцы расслаблялись. Руки как бы огибали кринолин, но не прикасались к нему. Осанка характеризовалась несколько выгнутой назад линией спины, подтянутым животом и приподнятой грудью.

Женщины, перед тем как сесть, должны были двумя руками с боков приподнять верхний обруч кринолина сзади, с тем чтобы не сесть на него. Второй обруч при этом обязательно упирался в передние ножки стула и занимал пространство впереди сидящей. Если кринолин был большой, то  близко подойти к женщине, не наступив ей на платье, было проблематично. Сидящая женщина не протягивала мужчине руку.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/lovers_02.jpg
Прогулка по Венеции, Джованни Вольпато

Мужчины присаживались аналогично. Если шпага была в камзоле, то надо было приподнять сзади полы камзола для того, чтобы не сесть на нее. Перед тем как сесть в кресло, надо было вынуть шпагу из камзола. В кресло садились редко. Сидящие любили вытягивать ноги вперед, складывая их «бантиком» — класть стопа на стопу; держали ноги «бантиком» близко к стулу. Последнюю позу использовали только в поношенных панталонах. В новых так не сидели, чтобы не вытягивать их в коленях.  Никогда не сидели в позе «нога на ногу» — женщины потому, что при таком положении ног кринолин поднимался и сидящие напротив видели белье дамы, а мужчины, чтобы не портить штаны и чулки. Типичными были положения, когда стопы стояли на небольшом, но разном расстоянии от ножек стула. Носки всегда были чуть развернуты. Сидящие с широко расставленными коленями мужчины выглядели некрасиво, а для женщин такая поза безобразна.

Во время приветствия по отношению к вышестоящим лицам выполнялся реверанс, а с равными или нижестоящими — приветствия обозначались жестом, поворотом головы и кивком. На счет «раз», поднимали вперед руку, на «два» отводили  ее в сторону, на «три» выдерживали паузу и на «четыре» опускали вниз.

Треуголка надевалась на голову так, чтобы от бровей до полей шляпы было расстояние в толщину указательного пальца. Для того, чтобы верно снять треуголку, подкладывали указательный и третий пальцы на ее поле сверху в переднем или правом углу, а большим, безымянным и мизинцем придерживали снизу. Такая манера позволяла удобно снять и надеть шляпу. Далее треуголка могла быть опущена вдоль по ноге (первое бытовое положение) или положена на левый бок и прижата к нему левой рукой на уровне бедра, или взята на «поднос». Это положение было парадным.  Мужчины вместо воздушного поцелуя, держа треуголку в руке, выполняли ею своеобразный прощальный жест. Перед поворотом, после прощального реверанса, кавалер поднимал правую руку с треуголкой вверх так, чтобы кисть вскинула ее свободным жестом. После этого рука свободно опускалась вниз — полукруговым движением и далее вверх так, чтобы опустить шляпу на голову.

Веер имеет лицевую, т. е. парадную сторону и изнанку, показывать которую присутствующим не следовало. У шелковых вееров на изнанке были опорные планки, а если веер был сделан из рога или кости, то его парадная сторона богато украшалась. Для того, чтобы веер оказался в правильном положении, его надо было взять указательным и большим пальцами за крайнюю планку так, чтобы лицевая сторона была обращена к себе. Ось, соединяющая планки, должна была находиться в середине ладони. Для того, чтобы закрыть веер, ладонь поворачивали вверх, опуская кисть резким движением. Это движение подбирало все планки веера к той, которая находилась в пальцах. Три остальных пальца зажимали оставшиеся планки в сложенном положении. Техника раскрывания веера состояла в том, что, ослабив средний палец, безымянный и мизинец, надо было, придерживая веер за переднюю планку большим и указательным пальцами, довольно резким движением опрокинуть кисть вниз — налево. При таком движении веер обязательно раскрывался, и тогда его придерживали всеми пальцами.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/declaration_of_love_de_troy.jpg
Признание в любви, Жан Франсуа де Труа

На вечерах, балах и в театрах было жарко из-за свечного и лампового освещения, а туалеты дам настолько тяжелы, что потребность в опахивании веером была настоятельной. Некоторые мужчины также пользовались маленькими веерами. Хороший тон допускал любой вид обмахивания, если женщина была одна или в приятельской компании, и не допускал движений веером в случаях, когда велась официальная беседа или происходила какая-либо церемония. В этих случаях, так же как при поклонах и приветственных жестах, веер был закрыт. Кроме того, веер служил для выполнения бытовых жестов. Например, чтобы позвать служанку, ударяли два раза сложенным веером по левой ладони, показывали веером направление; им можно было позвать, остановить, пригласить сесть, ударить и т. п. Во всех указанных случаях выполняли обычные жесты, а веер служил только продолжением руки, что делало жест более широким и выразительным. Открытым веером часто прикрывали грудь или часть лица. Закрытый был опущен вниз, иногда его держали в двух руках, иногда же он висел на ленте. Веер был постоянным атрибутом женщин благородного сословия.

Трость XVIII столетия была предметом щегольства. Существовали две манеры держать трость. При первой ладонь клали сверху на набалдашник, обхватывая его пальцами. При второй  держали трость в 10 — 15 см ниже набалдашника. На трость слегка опирались при ходьбе, иногда ее несли в руках, применяли для указания направления, для отдачи распоряжений, для приветственных жестов и т. п.  В XVIII веке, когда трость была светской принадлежностью, при ходьбе на нее опирались только попеременно — посторонние, т. е. если первый шаг выполнялся левой ногой, то правая рука выносила трость чуть вперед, а при шаге левой на нее опирались. Таким образом, один цикл движений тростью совпадал с двумя шагами. При приветствии кавалер слегка подбрасывал трость вверх, ловил на уровне трети или половины и выполнял обычный жест,  держа трость в руке. Если жест приветствия выполнялся левой рукой, то правая держала трость на весу. После того, как приветствие было выполнено, он слегка разжимал пальцы, и полированная трость легко скользила вниз, после чего упиралась в землю. После этого ее брали за набалдашник.
По материалам статей Санкт-Петербургского клуба старинного танца

0

3

Средства женского кокетства

Мы ограничимся здесь более подробным освещением лишь технических и, так сказать, постоянных средств женского кокетства, и притом только тех, которые наиболее существенны для характеристики эпохи. Сюда относятся: платок на шее, веер, маска, украшения и мушки. На первый взгляд все эти предметы могут показаться несущественными. И, однако, необходимо уделить особое внимание именно им. Дело в том, что если, невзирая на их официальное предназначение, которое легко может ввести в заблуждение, вскрыть их истинный смысл, то, как будет видно, они позволяют нам лучше уяснить себе сущность эпохи, чем многие другие явления, более ярко бросающиеся в глаза.

Платок

Платок, который дама накидывала на шею и плечи, имел на первый взгляд целью скрывать модное декольте в такие моменты, когда оно считалось по общему убеждению неуместным, например, дома во время работы, при посещении церкви и т. д. Так как, однако, все всегда складывается ко благу - не благочестивого, правда, а именно грешника, - то и это средство поднять нравственность послужило лишь для вящей безнравственности. Другими словами: оно сделалось одним из утонченнейших средств женского кокетства. Так как платок накидывался на плечи только слегка, то он уничтожал ясные линии покроя, позволяя обладательнице красивой груди делать вырез еще глубже, чем требовала мода. А этот излишек выреза женщина показывала лишь тогда, когда это соответствовало ее особым целям. В один миг она могла показать все или ничего. Она могла пройтись по улице или появиться в обществе в самой приличной позе, однако в надлежащий момент удовлетворить самый смелый каприз, свой или чужой, так как было достаточно простого движения или шутливой выходки ухаживателя, чтобы сбросить платок.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/Alexander_Roslin_Lady_with_veil.jpg
Дама с веером, Александр Рослин

Кроме этой важной функции в интересах кокетства платок исполнял, впрочем, еще и другую задачу в деле эротического воздействия женщины на мужчину. Он усиливал действие декольте приблизительно так, как и вуаль. Затушевывая временно ясные контуры груди, платок тем самым возбуждал воображение мужчины, разжигал его любопытство, доводил его до желаний, чем достигалась главная цель кокетства. Если у неимущих классов этой цели служил платок, то у имущих классов кружевное фишю (косынка, платок. - Ред.) или драгоценная шаль. Но фишю и шаль одинаково мало скрывали, по замечанию остряков, красивую грудь; в обоих случаях достаточно малейшего дуновения ветра, чтобы раскрыть грудь: ибо, как выражался Виланд, платок не что иное, как "сотканный воздух". Нет поэтому ничего удивительного в том, что фишю и шаль играли такую огромную роль во флирте.

Веер

Веер был в эпоху старого режима, как во все времена в южных странах, неизменным спутником женщины. Он относился к числу самых важных туалетных принадлежностей не только светских дам, но и жен и дочерей среднего и мелкого бюргерства. Вполне естественно, что он с самого начала сделался важным средством кокетства, так как уже пользование им для естественной цели давало кокетству благодарнейший материал. Красивую руку, изящную кисть, грациозный жест, изящную линию - все это можно было при помощи веера выгодно подчеркнуть или дольше продемонстрировать публике, чем иным каким-нибудь способом.

Так же рано и так же естественно возник и знаменитый разговор при помощи веера, позволяющий женщине в любой момент вступить с мужчиной в интимную беседу, непонятную для непосвященных. Путем известных движений веера женщина могла пригласить мужчину подойти, сказать ему, что она готова пойти навстречу его намерениям, назначить время свидания, сообщить, придет ли она или нет. Нежным жестом опуская веер, дама признается побежденной, гордым движением развертывая его, она хочет сказать, что непобедима. Нежность, любовь, отчаяние - всю скалу аффектов может передать веер. Этим искусством, в котором и теперь еще испанки мастерицы, в эпоху старого режима владели почти все женщины.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/BA_fan.jpg
Веер "Бахус и Ариадна", 18 век

Многочисленные иероглифы веерного языка еще не исчерпывают всего репертуара, который веер исполнял на службе галантности. Довольно важная роль его заключается, между прочим, в том, что он позволял женщине скрывать то или другое настроение, отражавшееся на ее лице, скрывать чувство неудовольствия или же удовольствия, наконец, симулировать то или другое настроение, например стыдливость, оставаясь при этом в рамках данной ситуации. Другими словами, веер позволял в XVIII в. женщине быть активной и пассивной участницей грандиозной оргии непристойности, устраиваемой ежечасно светским обществом словами и поступками. Прячась за веером, дама могла выразить свое одобрение дерзкой смелости; развернув веер, она могла вызывать на флирт жестами, скрывать этот флирт от чужих взоров, отвечать на него и т. д.

По всем указанным причинам веер неминуемо должен был стать неизменным спутником женщины. Без веера она была беззащитной, была подобна воину, противостоящему в битве с голыми руками закованному в броню неприятелю. И потому она никогда и не расставалась с веером. В своих мемуарах одна молодая англичанка замечает: "Мне подарили также несколько вееров. Для девушки достаточно одного, но мы ходили с веерами, как японки; мне подарили один для улицы, один для утра, другой для вечера и, наконец, еще один для особо торжественных случаев". Неудивительно, что в эту эпоху вееру был устроен настоящий апофеоз, что он сделался драгоценнейшим предметом в руках женщины и что художники старались довести его до совершенства - как декоративность, так и форму.

Маска

Необходимо здесь упомянуть о практиковавшемся тогда обычае носить маску, так как маска служила почти тем же целям, что и веер. В некоторых странах и городах, в особенности в Венеции, аристократы - и только они одни - имели право ходить в маске по улицам или посещать театр не только в дни карнавала, но и в течение всего года. Эта привилегия имущих и господствующих классов служила везде, где она существовала, если не исключительно, то во всяком случае преимущественно целям галантности. Из сообщений Казановы мы узнаем, что маска всегда употреблялась, когда нужно было набросить покров на галантное приключение. Так как в Венеции нельзя было никуда поехать иначе как на гондоле, то без маски люди легко становились к тому же предметом чужого контроля или же постоянных вымогательств. Употребление маски позволяло, далее, и порядочным дамам посещать пьесы и спектакли настолько непристойные, что, казалось бы, в театре не должно было быть места женщинам. Обычай посещать театр в маске господствовал поэтому не только в Венеции, но и во многих других городах эпохи старого режима, например в Париже и Лондоне.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/nattier_mask.jpg
Портрет мадам Ройе, Жан-Марк Натье

До нас дошло немало описаний Лондона, в которых говорится, что пресловутые английские комедии эпохи Реставрации, переполненные циническими остротами и непристойными жестами клоунов, посещались в большом количестве светскими дамами, защищавшимися от дерзостей черни при помощи маски. Другими словами: маска в еще большей степени, чем веер, служила для "порядочных" людей практическим средством свободно участвовать в оргии непристойностей.

Драгоценности

Разнообразные драгоценные украшения относятся в особенности к области кокетства и потому играли во все времена в облике женщины несоизмеримо большую роль, чем в облике мужчины, носящего по крайней мере еще только перстни, иногда браслет, указывающий, впрочем, в большинстве случаев на мазохистские наклонности... Цель подобных украшений, как уже показывает само слово, усматривается в украшении тела и усилении таким образом впечатления красоты.

Несмотря на общераспространенность такого взгляда, он неоснователен, так как игнорирует главную цель этих украшений и не понимает их истинного воздействия. Украшения эти должны, правда, сделать их носителя "красивее", но это только второстепенное их назначение: главная их задача состоит в том, чтобы обратить внимание на ту часть тела, которую они украшают, особой формой подчеркивая ее преимущество. Подвижный браслет должен указать на изящество руки, плотно прилегающий браслет - на ее полноту, широкая пряжка на башмаке - на стройность ножки, кушак - на элегантность талии, сережка - на миниатюрность уха, кольцо - на узость пальца, ожерелье - на тонкость шеи, спускающиеся с него украшеньица - на пикантность вздымающейся и опускающейся груди.

Так как пышная грудь всегда является гордостью женщины и так как женщина прежде всего хочет обратить внимание на нее, так как, далее, большинство мод запрещает украшать непосредственно ее, то всякое украшение, находящееся около нее, в особенности же вокруг шеи, предназначено сосредоточить взоры именно на ней, выделить ее особые преимущества. Ожерелье и приделанные к нему украшеньица должны оттенять не только гибкость шеи, но и цезуру, разделяющую грудь, а также обратить внимание на то, что грудь не отвисла. Аграф обязан указать на выпуклость груди, а брелок на корсаже - на ее ореолы. Поэтому женщина носит обыкновенно тем более рафинированные украшения или - так как все эти эффекты можно достигнуть и при помощи одного украшения - рафинированное украшение, чем больше ее декольте.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/dress.jpg
Фрагмент портрета маркизы Комон ля Форс, Франсуа Юбер Друэ

Таковы законы и цели украшений, и потому они служат важным средством кокетства: они демонстрируют, они своего Рода плакаты. Эта цель обыкновенно преследуется бессознательно, но зато она достигается только в том случае, когда эти украшения не стоят в противоречии с украшаемыми ими красотами тела, а выгодно оттеняют их линии.

Если же подобные украшения в самом деле увеличивают красоту, то косвенным образом, вызывая путем ловко придуманной формы или окраски оптический обман, исправляя некрасивые линии или придавая известным линиям иное направление. Так, широкий кушак позволяет талии казаться менее длинной, свободный браслет придает руке больше стройности, жемчужная нить, плотно облегающая шею, делает последнюю более полной и наоборот.

Эпоха старого режима не только целиком использовала прежде созданные эффекты украшений, но и прибавила к ним еще несметное количество новых оттенков. Эти оттенки касались, как нетрудно предвидеть, рафинированности и подчеркивания сладострастного момента.

Если дочери бюргерства были в большинстве случаев вынуждены ограничиться по бедности несколькими простыми колечками и такими же простыми бусами и брошками, то имущие классы и придворная знать тратили на украшения в течение всего старого режима баснословные суммы. В этих кругах не только женщины, а часто и мужчины положительно утопали под драгоценностями: драгоценные камни покрывали пальцы, руки, шею, из драгоценных камней состояли цветы, которые держали в руке; они окаймляли, подобно живому пламени, грудь и ниспадали, как огненный ручеек, вниз по пуговицам, вплоть до чулок и башмаков. Человек с головы до ног сам как бы становился предметом украшения, созданным рукой мастера.

Мушки

Одним из важнейших средств кокетства, относящихся к тому же специально к эпохе галантности, так как оно вместе с ней и исчезло, были так называемые mouches (мушки. - Ред.). Первоначально они должны были скрывать портившие красоту пятна на лице и других обнаженных частях тела. Во "Frauenzimmerlexicon" под рубрикой "Венерин цветочек" говорится: "Так называется вскочивший на лице женщины прыщик, который она закрывает мушкой". Очень скоро, однако, эти мушки вошли в моду, так как их чернота особенно хорошо оттеняла белизну кожи, ставшую высшим признаком красоты; отсюда другое их название - "пластырь красоты", так как они, кроме того, фасцинировали взоры, как всякая неправильность. А эта последняя особенность открывала рафинированности самые пикантные возможности. Стоило только наклеить мушку на таком месте, на которое в особенности хотели обратить внимание, и можно было быть уверенным, что взоры всех то и дело будут обращаться на это именно место. Так и поступали.

Кто хотел обратить внимание на красивую шею или на плечо, помещал мушку именно там; галантная дама наклеивала ее наверху груди, бесстыдница - как можно ниже между обоими полушариями. Такова была главная, но не единственная цель мушки. То, что первоначально предназначалось только для глаз, становилось постепенно также пикантной игрой для ума, становилось - хотя и не очень глубокомысленной - наукой, которой пользовались тогда все женщины.

Так как эти пятнышки придавали лицу, смотря по тому месту, где их помещали, определенное выражение, то с их помощью искусственно и создавали то выражение, в котором хотели позировать. Кто хотел прослыть плутовкой, помещал мушку около рта, кто хотел подчеркнуть свою склонность к галантным похождениям, помещал ее на щеке, влюбленная - около глаза, шаловливая - на подбородке, дерзкая - на носу, кокетка - на губе, высокомерная - на лбу. Таким образом, ярко подчеркивались все те черты характера, постоянные или преходящие, которые хотели выставить напоказ.

И этим средством пользовались все возрасты. Мушка налеплялась даже на лицо девочки, которая должна была выступить в позе робкой или стыдливой. Сатирик И. М. Мошерош бранился:

"Есть девицы, которые налепляют на лицо, чтобы показаться стыдливыми, в разных местах черные, позорные пятна из тафты, хотя им следовало бы стыдиться их".

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/mouches_01.jpg
Фрагмент гравюры с изображением мушек и их значением

Даже мужчины часто употребляли такие мушки.

Когда это средство кокетства вошло в моду - приблизительно в середине XVII в., - то уже не довольствовались небольшими черными пятнышками, а старались придать им самые чудовищные формы. Тафта была заменена бархатом. Иногда мушку делали такой величины, как будто она предназначалась в самом деле для настоящей раны. Налепленная на правую щеку, она получала название "мушки от зубной боли". Чтобы сделать эти огромные пластыри по возможности пикантнее, некоторые дамы украшали их, кроме того, драгоценными камнями. Особенно в ходу были мушки в форме луны, звезды, тех или других животных и насекомых: зайца, лисицы, собаки, бабочки, лошади и т. д. Не останавливались даже перед самым неаппетитным: было время, когда мушкам придавали форму прыгающей блохи.

Наиболее излюбленным местом помещения мушек были низ выреза груди или же верхняя часть груди. Таким путем к груди обращались постоянно не только взоры, но и руки мужчин. И хотя эти игры и шутки кокетства были весьма неуклюжи и грубы, это не помешало тому, что мода господствовала в продолжение десятилетий во всех странах. Еще в конце XVII в. Абрагам а Санта Клара писал:

"Многие гордые Елены, желая лучше оттенить гладкость и белизну кожи, украшают ее черным пятнышком в форме оленей, зайчиков или лисиц. Другие залепляют все свое лицо птицами, и, если меня не обманывает зрение, даже на носу у них сидит такой храбрый дрозд".

Эпоха Рококо, правда, смягчила и сократила эти смешные формы мушки, подобно тому, как она всему придавала более деликатные очертания, но и она не отказалась от них, а пользовалась ими до последних дней своего господства.
Эдуард Фукс, "История Нравов", глава "Галантный век"

0

4

Духи, косметика и возбуждающие средства

Природа неизменно ставит как индивидуальной жажде наслаждения, так и индивидуальной способности наслаждаться определенные границы. Если же личность требует или отдает больше, чем позволено этими, так сказать, естественными границами, то она может достигнуть этого лишь при помощи искусственных возбудителей. В такие эпохи, когда культ чувственности господствует над всеми остальными жизненными интересами, эти искусственные возбуждающие средства всегда играют большую роль в жизни как индивидуумов, так и всего общества, и потому они никогда не были в таком ходу, как в век старого режима. Эти возбудители имели целью, по словам Гейнцмана, автора книги "Meine Frühstunden in Paris" ("Мои утренние часы в Париже". - Ред.), "сделать всех богатых людей машинами сладострастия".

Эта цель была достигнута тем, что наука все более победоносно вторгалась в эту область. Фантастические любовные напитки и симпатические средства, бывшие в ходу в Средние века, дополнялись действительными эротическими и косметическими средствами. В особенности последние скоро сделались столь необходимыми, что ни одна женщина не хотела от них отказаться, так как их возбуждающее влияние позволяло им теснее приковать к себе мужчин... Румяна и духи употреблялись не только всеми слоями мещанства, но и крестьянками, которые пользовались ими даже усерднее других. Крестьянка так же белила и румянила лицо в духе времени и обрызгивала платье духами. Кто не имел средств на покупку дорогих румян и эссенций, довольствовался более дешевыми суррогатами, а кто был совсем без средств, тот употреблял по крайней мере кирпичный порошок и примитивным образом собственноручно состряпанные духи.

Что известные растительные и животные запахи усиливают желание мужчины обладать женщиной, от которой эти запахи исходят, знает каждый из опыта, знали еще древние. Чем более люди понимали, что с определенными запахами ассоциируются совершенно особые эротические представления, тем более использование этих воздействий становилось особой наукой. Начали дифференцировать. Сначала бессознательно, просто инстинктивно, потом сознательно.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/parfume.jpg
Флакон для духов, середина 18 века

Стройная или слишком стройная женщина пользовалась резко возбуждающими запахами, как амбра или мускус, так как они позволяли ей казаться полнее и потому желаннее. Напротив, пышная женщина употребляет духи, полученные из цветов на нежных стеблях, так как она сама кажется тогда эфирнее. Эта наука, доведенная ныне по утонченнейшего совершенства женщиной в союзе с химией, снова получает значительное развитие в XVII и XVIII вв., после того как в Средние века ее хотя и не забыли совершенно, но разучились ею пользоваться или пользовались лишь очень неумело. Впрочем, и в XVII в. вновь постигли лишь главные пункты этой науки. Зато пользовались ими тем более расточительно. К надушенным подушечкам, которые носили, по словам Санта Клары, вокруг шеи на груди, присоединились сильно надушенные перчатки и чулки. В конце концов духами пропитывались все части костюма, так что женщина была положительно окутана целым облаком запахов.

Желание действовать возбуждающе на мужчин заставляло прибегать и к грубым приемам румяниться и пудриться. Другое доказательство - постоянные жалобы мужей на огромные расходы их жен на косметику.

Чрезмерное употребление духов и румян в XVIII в. имело, правда, еще и другие побудительные причины. Главная и важнейшая состояла в желании заглушить неприятные испарения, исходившие тогда решительно от всех и каждого. В настоящее время мы едва ли можем иметь верное представление об этом. Век элегантности был в то же время и веком отвратительной нечистоплотности. Внешний блеск и чарующий аромат были во всех отношениях не более как замазкой. Люди совершенно разучились рационально умываться. Людовик XIV довольствовался тем, что по утрам слегка обрызгивал руки и лицо одеколоном этим ограничивался весь процесс умывания. Зато от него и воняло на десять шагов так нестерпимо, что могло стошнить, как ему однажды в минуту раздражения заявила г-жа Монтеспан.

Так как огромные прически требовали нескольких часов работы, то женщины перестали каждый день подвергаться процедуре причесывания и даже знатные дамы причесывались только раз в неделю или в две недели. Большинство же женщин среднего и мелкого мещанства, как достоверно известно, причесывались даже раз в месяц. Неудивительно поэтому, что волосы женщин кишели насекомыми и отдавали запахом испортившейся помады. Ко всему этому присоединялся еще нехороший запах изо рта, так как уход за зубами был тогда совсем неизвестен, и у большинства зубы были плохие или гнилые.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/powder.jpg
Распылитель для пудры, середина 18 века

Не менее серьезные причины побуждали многих прибегать к румянам и белилам. Они служили не только для того, чтобы создать определенный цвет лица, но и для того, чтобы скрыть следы оспы, безобразившие в XVIII столетии большинство лиц, а также симптомы и следы венерических болезней. На фоне всех этих причин возбуждающее воздействие маскирующих средств почти не идет в счет. Наряду с этими косметическими средствами, возбуждающими, между прочим, и эротическое чувство, существовал еще целый ряд средств, исключительно служивших цели усилить это последнее - eveiller lechat, qui dort (разбудить кошечку, которая спит. - Ред.)... К числу наиболее невинных средств относится целый ряд специй и деликатесов, эротическое воздействие которых постепенно было постигнуто.

Встречается немало списков подобных яств, нередки и дискуссии на тему о том, какое из них более, какое менее действенно. Заметим, кстати: подобное стимулирующее воздействие приписывалось тогда и кофе, и потому советовали воздерживаться от него всем, кто не желал стать жертвой своих чувств.

Менее невинны были эротические яды, наиболее известные среди которых - кантариды, или шпанские мушки. Их примешивали в каплях к кушаньям или - еще чаще - принимали в виде конфет. Несмотря на огромную опасность, это средство было весьма в ходу. Любовник прибегал к нему, желая особенно отличиться, а робкий и застенчивый - желая превозмочь свое пониженное настроение, в особенности же им пользовались легионы тех мужчин, которые чрезмерными наслаждениями преждевременно ослабили свой организм.

Большую роль играл этот яд и в деле взаимного совращения. Так как он действовал очень скоро, то было достаточно ловким движением опустить его в бокал с вином или предложить в виде конфеты, чтобы довести партнера до желательного состояния: женщину - до такой влюбленности, что она шла навстречу мужчине, а мужчину - в такое чувственное безумие, что он сломит всякое сопротивление, как бы мастерски оно ни было разыграно.

Женщины прибегали, и тайком, к такому возбуждающему средству, как "любовные пилюли", как тогда выражались, или для того, чтобы придать себе в известные минуты "нежное выражение" ("eine tendre Miene"), или чтобы заранее прийти в надлежащее настроение и не разочаровать ожиданий и надежд мужчины. Г-жа Помпадур прибегала к таким "любовным пилюлям", когда она, по собственному выражению, стала "холодной, как утка", и этим скорее отталкивала, чем привлекала короля любовника. Многие дамы принимали их даже непрестанно, чтобы постоянно и явно обнаруживать свою готовность к галантным похождениям, столь ценимым эпохой.
Эдуард Фукс, "История Нравов", глава "Галантный век"

0

5

Тайные науки в культурной жизни XVIII столетия

То, что называется "тайными" (оккультными) или герметическими "науками", имеет долгую историю, восходящую по крайней мере к римско-эллинистической эпохе. Главные из этих "наук" - алхимия, астрология и каббала; основной их "способ познания" - магия. В средние века "тайные науки" проникли в Европу из арабского мира и заняли определенное место внутри христианской культуры и в то же время в некоторой оппозиции к ней (с точки зрения самой церкви магия подразделялась на "белую", апеллировавшую к богу, и "черную", прибегавшую к помощи дьявола).

Алхимия, важнейшая из "тайных наук", служит в этом смысле примером. Новейшие исследования показывают, что значение алхимической практики не только в том, что она привела к случайным, но важным открытиям в области химии, но прежде всего в том, что она представляла собой своего рода ересь, в рамках которой создавался новый "образ культуры": в своем надменном уединении алхимик осуществлял самостоятельный акт творения, становясь, таким образом, на путь дерзостного соревнования с богом.

В эпоху Ренессанса данная еретическая тенденция вызвала к жизни так называемую "натуральную магию", ставившую себе задачей овладение тайнами природы без помощи бога или дьявола (или при минимальном их участии). В отличие от науки, "натуральная магия" притязает на полное и незамедлительное познание мира, иначе говоря, смешивает желаемое и действительное. Магия, однако, тесно переплетается в ту пору с научной мыслью. Как пишет французский историк культуры М. Фуко, в XVI в. наука еще "не отличается структурной прочностью; она является как бы всего-навсего свободным пространством, в котором сталкиваются приверженность к авторитетам древности, пристрастие к чудесному и уже обостренное внимание к той высшей разумности, в которой мы узнаем себя".

Мир представлялся в XVI в. единой зашифрованной картиной, в которой разгадка шифра должна была обнаружить самые неожиданные аналогии и сближения, "симпатии" и "антипатии", связывающие воедино разрозненные части макро- и микрокосма. Сам процесс расшифровки предполагал особое внимание к древним текстам и был обставлен сугубой таинственностью. Во всем этом было немало от магии, и недаром Гёте, создавая своего Фауста, образ исключительной символической емкости, сделал его ученым и магом одновременно. Ибо таковым был не только исторический доктор Георг Фауст, которому так повезло в отношении посмертной славы; даже лучшие умы XVI в. не избежали и не могли избежать влияния магических представлений.

Примерно к середине XVII в. положение резко изменилось: наука встала на собственные ноги и отбросила костыли "натуральной магии". Происходит окончательное "отрезвление" мыслящего ума перед лицом природы; наука провидит свои действительные исполинские возможности, она более не нуждается в самообмане, каковым была магия, решительно и полностью отмежевывается от нее. С этого момента "тайные науки" объективно попадают в положение мавра, который должен уйти.

Этот небольшой экскурс понадобился, чтобы стало ясно, что в XVIII в. сомнительные личности, выступавшие как полномочные посланцы "тайных наук", представлялись продолжателями древней традиции, глубоко укоренившейся на почве европейской культуры и еще сохранявшей большую силу инерции.

Культура XVIII в. являет собой во многих отношениях парадоксальную картину. Посреди ее ширится пространство, расчищенное от предрассудков, освещенное ярким светом энциклопедического Разума. Лучи света проникают далеко во все стороны, но тут и там наталкиваются на плотные темные массы суеверий и застарелых иллюзий, причем сочетания света и теней порой оказываются самые неожиданные.

"Тайные науки" еще привлекают великое множество умов и пытаются ужиться с подлинной наукой. Даже внутри ученого мира, где-то на его периферии, еще не совсем угас интерес к понятиям магии. Библиотека ученого в XVIII в. еще включает известное число книг по алхимии и астрологии (впрочем, в большинстве случаев уже, наверное, как курьез). За пределами узкого круга рационалистически мыслящих людей всякие химеры могут встретить самый благожелательный прием.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/vanitas.jpg
Vanitas, Питер Клас

Мы имеем в виду отнюдь не только народную массу, которую намеренно держали в темноте (и которой, при всей ее невежественности, все-таки нельзя было отказать в присутствии трезво-скептического взгляда на вещи), но прежде всего так называемые "образованные массы".

Устойчивая популярность "тайных наук" объяснялась их специфическим "прикладным" уклоном: они предлагают людям незамедлительное фиктивное удовлетворение их практически-жизненных потребностей. Подлинная наука реально удовлетворяет такие потребности, но не всякие и не сразу. Все конкретные науки, вместе взятые, не в состоянии предложить формулу, как свести концы с концами в масштабе индивидуальной жизни. Да это и не их дело, это дело идеологии. Именно кризис идеологии создает ситуации, когда для оккультизма с его псевдорешениями и псевдоответами создается широкое поле деятельности. "Спрос на чудеса" существует в эксплуататорских обществах всегда, но особенно резко вырастает в критические периоды, когда индивидуальное бытие теряет прочную опору в разлагающихся порядках официальной идеологии и культуры.

Так было на закате феодальной эпохи, так стало на закате эпохи буржуазной. Последние десятилетия XVIII в. отмечены значительным упадком официальной религии, всегда бравшей на себя заботу скрупулезно опекать прихожанина и направлять его в делах житейских. Церковь сдает свои позиции в пользу просветительской философии и на другом уровне в пользу оккультизма.

Таким образом, "тайные науки" в это время не просто существуют как пережиточное, остаточное явление, но получают новый импульс к распространению - явление, на первый взгляд, поразительное, поскольку оно имеет место наряду с успехами Просвещения. Увлечение всякого рода магией становится поветрием, охватившим Европу. На страницах календарей рядом с христианскими святыми прочно обосновываются Альберт Великий, Нострадамус и Парацельс, а советам странствующего астролога или хироманта внимают охотнее, нежели наставлениям приходского священника. В покоях замков и городских аристократических особняков оборудуются алхимические лаборатории, где высокородные дилетанты, сами или с помощью приглашенных "профессионалов", тщатся получить "философский камень". В Париже, в предместье Сен-Марсо, целый квартал населен алхимиками, полунищими маньяками либо мошенниками, торгующими всевозможными эликсирами и порошками.

Даже успехи настоящих наук парадоксальным образом косвенно содействовали увлечению оккультными. Науки только еще начинали показывать, на что они способны, но уже ранние их "чудеса" поразили общее воображение (наибольший резонанс имел полет Монгольфье на воздушном шаре в 1783 г., буквально ошеломивший Европу). На уровне "массового сознания" (этот современный термин позволительно здесь употребить в одном определенном контексте: именно, в связи с наукой) возникла некая эйфория доверия к науке, благодаря чему лженаука, в свою очередь, расцвела пышным цветом. Современный американский историк Р. Дарнтон, исследовавший на французском материале роль науки в культуре того времени, пишет, что "читающая публика была тогда опьянена возможностями науки и в то же время сбита с толку. Не будучи в силах отличить реальное от воображаемого, она готова была уверовать в любой невидимый флюид, во всякую наукообразную гипотезу, которая, казалось, давала объяснение удивительным явлениям природы".

В популярных книжках в то время оккультное легко примешивалось к подлинно научному. Магия не противопоставляла себя научному естествознанию, она подлаживалась к нему и бралась его "восполнить". Л.-С. Мерсье констатировал в "Картинах Парижа": "Шарлатаны нашли себе убежище в царстве наук". Еще один современник писал о шарлатане новейшей формации, что "он обычно похваляется, будто ему удалось открыть неизвестные ранее законы природы; он, однако, хранит их в тайне, утверждая, что добыл их с помощью оккультной физики... Если верить ему, он просвещеннее всех ученых обществ".

Сам социальный порядок в то время ощутимо расшатался, и его расшатанность, вселяя предчувствие близкой революции, укрепляет хмельную мысль о том, что "все возможно". "Баланс" между действительным и возможным определенно качнулся в сторону возможного в эти последние десятилетия XVIII в. Мирабо в одном из своих писем, датированном 1786 г., сформулировал самоощущение эпохи, написав, что "границы возможного сильно раздвинулись и реальное уже не всегда кажется правдоподобным".
Юрий Каграманов, журнал «Новая и Новейшая история»

0

6

Танцы и игры

Изменившаяся в эпоху старого режима историческая ситуация значительно повлияла и на танцы. Целый ряд танцев исчез - и их место заняли другие. Главной их ноткой сделались теперь игривость и кокетливость, а также ясно выраженная сладострастность.

Благодаря такой эволюции танец сделался еще в большей, чем прежде, степени великим совратителем, неутомимым сводником, сводившим оба пола. Прежняя его главная цель, состоящая в том, что партнершу вращали в воздухе так, что юбки вздувались и глазам публики представало интересное зрелище, никогда, правда, вполне не исчезала, однако постепенно были придуманы более интимные и изысканные эффекты.

Во время так называемых "поцелуйных танцев", бывших особенно в ходу в Англии, поцелуй, которым должны были обменяться парочки, становился все более длительным. Аддисон, возмущавшийся этим обычаем, писал: "Хуже всего танцы с поцелуями, когда кавалер должен целовать свою даму по крайней мере в продолжение минуты, если не желает обогнать музыку и сбиться с такта".

Танец аллеманда описывается следующим образом танцмейстером Гилльомом, автором появившегося в 1770 г. "Almanach dansant" ("Альманах для любителей танца". - Ред.):
"Сладострастный, полный страсти, медленный, шаловливый, этот танец позволяет женскому полу проявить всю присущую ему кокетливость и придает физиономии женщины самые разнообразные выражения".

А автор "Die Galanterien Wiens" описывает аллеманду следующим образом:
"Вообще говоря, я не хочу порицать это развлечение (танцы), а только высказать тебе свои мысли по поводу одного танца, который здесь в моде. Это так называемый немецкий танец, способный лишь разжечь кровь и возбудить безнравственные желания, и потому он, как мне думается, и пользуется такой популярностью. Все развлечение состоит в постоянном верчении, от которого кружится голова и туманится рассудок. Сладострастные прижимания, вздымание разгоряченной груди пробуждают желания, которые стремятся удовлетворить как можно скорей... Скольким завоеваниям уже помог танец, так как воспоминание о том, как она кружилась в такт с таким сладострастием, должно покорить девушку, имеющую о чувственности лишь слабое представление".

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/Lancret_Camargo.jpg
Танцующая Камарго, Николя Ланкре

Ни один танец так не позволял забывать обо всех заботах. Тот же автор пишет: "Многие стараются забыть в танце о своем горе, ибо я не могу тебе сказать, до какой степени здешние девушки любят танцевать".

Однако самым характерным танцем был менуэт. Менуэт считается - и вполне основательно - величайшим произведением искусства, когда-либо созданным в области танца. В менуэте все - элегантность и грация, все - высшая артистическая логика и вместе с тем все - церемонность, не допускающая малейшего нарушения предписанных линий. В менуэте торжествует закон абсолютизма: поза и демонстрация.

Менуэт достиг поэтому своего совершенства только на придворном паркете, ибо там величественность и размеренность были все равно законом, предписанным для каждого движения. Только здесь вся жизнь была без остатка сведена к игре и изяществу.

Разумеется, сокровеннейшей тайной этого несравненного шедевра ритмики, уничтожавшего даже безобразие высоких каблуков и превращавшего их на время танца прямо в элемент красоты была, как и тайной всякого танца, все та же галантность, то есть ухаживание, домогание и достижение. В свое время вместо "танцевать менуэт" говорили: "tracer des chiffres d'amour" ("чертить тайные знаки любви. - Ред.). Это не только самая простая, но и самая тонкая и остроумная характеристика менуэта.

Что верно относительно танцев, приложимо и к играм.

Игры также становились значительно изысканнее. Уже не устраивались больше состязания в силе между мужчиной и женщиной, чтобы таким образом добиться обнажения женщины, как это делалось в эпоху Ренессанса. Нет, теперь сама женщина должна была это делать, и притом как можно пикантнее. Эта возможность была создана тем, что модной игрой стали качели; от женщины самой зависит сделать так, чтобы ее юбки развевались пикантным образом. И все женщины, естественно, увлекались этой игрой. Никогда не видно на качелях мужчины, ибо ему нечего показывать. Мужчина всегда выступает в роли voyer'a (наблюдателя. - Ред.), что обусловливало - со стороны женщины - систематическое выставление напоказ тех ее прелестей, которые обычно скрыты от любопытствующих взоров.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/boucher_lovers.jpg
Любовники в саду, Франсуа Буше

Всем известны, далее, также вошедшие в XVIII в. в моду пастушеские игры. Обычно в них видят одно из проявлений постепенного возвращения к природе. И, разумеется, это так. Но подобное истолкование вскрывает только их корень, а не их сущность. А сущностью была организация публичного флирта.

Пастушок и пастушка - представители не испорченной моралью природы, и потому пастушок целует свою пастушку совершенно бесцеремонно на виду у всех, а она так же бесцеремонно возвращает ему поцелуй. Эта публичность приводит в восторг, хотят насладиться новым удовольствием. Бесцеремонный флирт - в нем здесь главная суть. Флирт в таком маскараде возбуждал к тому же обе стороны симуляцией силы, ибо пастушок и пастушка только идеализированные мужики, а крепкий мужик - синоним неистощенной сексуальной силы. Облекая эти тенденции в форму культа естественности, общество нашло лучшее средство отдаваться, не стесняясь и публично, ни перед чем не останавливавшемуся флирту.

Тот же самый секрет скрывается, впрочем, и за художественным изображением любви крестьян. Тайком крестьянский парень крадется ночью в комнату возлюбленной, а она поднимает одеяло с жалкого ложа, чтобы согреть и осчастливить его. Молодой парень и полногрудая крестьянка флиртуют в хате, и каждая сторона старается вызвать другую на более смелые поступки и т. д. Все это, разумеется, не имело никакого отношения к жизни настоящих крестьян. Это тоже было не более как новой пикантной формой, в которую облекали собственные желания и представляли публике. Не любовь крестьян представляли себе так, нет, так мечтали оформить собственную любовь, когда выяснилось, что никакие ухищрения не дают уже новых неизведанных чувств. То была лишь новая вариация наслаждения, одно представление о котором опьяняло, а отнюдь не отказ от прежних ухищрений.

Создавать новые эротические возможности - такова была сокровенная тенденция и всех остальных модных игр, рождавшихся тогда целыми десятками. Достаточно упомянуть о столь излюбленной игре: feu de la main chaude (огонь горячей руки. - Ред.), состоявшей в том, что кавалер прятал голову на коленях дамы и угадывал, кто ударял его.
Эдуард Фукс, "История нравов", глава "Галантный век"

0

7

Салон

Роль, которую в жизни низших классов играл трактир, в XVIII в. в жизни господствующих и имущих классов исполнял салон. Он был главной ареной словесного флирта в противоположность будуару, где преобладала практика. Изо дня в день разговаривали о любви, не о ее высших проблемах, а только о ней как наслаждении. Правда, некоторые современники, как граф Тилли, утверждают, что это - клевета, пущенная в оборот романистами.

Например, в беседе на тему "Кто придумал одежду?" хозяйка салона, где происходила эта беседа, ответила серьезнейшим образом: "То был, вероятно, маленький безобразный карлик, горбатый, худой и кривой, ибо, кто хорошо сложен, не вздумает же спрятаться в платье!" В другой беседе глубокомысленнейшим образом обсуждался поставленный неким принцем вопрос, почему люди стали скрывать от других половой акт. На этот вопрос послышался ответ, что не иначе поступает собака, ибо, когда ей бросят кость, она уединяется с ней в уголок. Виновата зависть мужчины, боящегося за свою кость. Она - единственный источник стыдливости.

Все это, несомненно, "подсахаренные скабрезности", хотя в этих "глупостях" и нет ни капли "элегантности". Нам остается только добавить, что такие дискуссии были не исключением, а правилом в тогдашних салонах, так как интерес возбуждали вообще только мотивы из половой области, и потому сюда ловко перебрасывались и самые серьезные вопросы, то есть и их обливали галантным соусом. В Германии такую способность у мужчин называли "талантами петиметра". И большинство мужчин положительно горели честолюбием удостоиться во время беседы подобного эпитета, повышающего репутацию в глазах "образованного общества".

Характерным образчиком может служит игра-гадание, о которой подробные данные имеются в вышедшей в 1770 г. книге "Der wahrsagende Mercurius" ("Предсказывающий Меркурий". - Ред.).

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/The-Ladys-Last-Stake.jpg
Последняя ставка, Уильям Хогарт

Игра состояла в том, что ставился какой-нибудь вопрос, ответ на который получался из числа очков на трех брошенных костяшках. В наставлении перечисляются около двадцати вопросов для обоих полов, и каждый вопрос сопровождается шестнадцатью возможными ответами. На вопрос мужчины: "Довольна ли тобой жена?" - ответ гласил, например, при шести очках: "Ах, старина, как можешь ты спрашивать, довольна ли тобой твоя молодая жена, когда ты даже аппетитного поцелуя ей дать не в состоянии, не говоря уже о чем-нибудь ином!"; при семи очках: "Ты здоровенный детина, и жена может быть тобой довольна"; при восьми: "Если бы ты занимался с женой так же усердно, как с книгами, то она могла бы быть тобой довольна" и т. д.

Если случайно беседа вертелась не вокруг любви, ее заменяли сплетни, споры об этикете и подобные глупости. Многие салоны прямо славились как гнезда сплетен.

В высших классах общества слишком уважали практику галантности, чтобы ограничиваться в салонах одной только теорией, особенно после того, как за ужином вино и шампанское произвели надлежащее действие.

Из "Historiettes et mots d'esprits du XVIII s." ("Анекдоты и остроумные выражения XVIII в." - Ред.) мы заимствуем следующие два места, из которых одно характеризует господствовавший в этих салонах после ужина развязный тон, а второе - те активные шутки, которые разрешали себе их посетители. В обоих случаях речь идет о кружке регента Франции герцога Орлеанского. Первое место гласит:

"Однажды регент ужинал с г-жой Парабер, архиепископом Камбре и Лоу. После ужина ему принесли бумагу для подписи. Он хотел взять перо, но был так пьян, что не мог его держать. Он передал перо г-же Парабер и сказал ей: "Подпиши, б..." Она возразила, что не имеет права подписывать. Тогда он вручил архиепископу и сказал: "Подпиши, сутенер". Тот тоже отказался. Тогда регент передал перо Лоу со словами: "Подпиши, мошенник!" Но и он отказался. Тогда регент пустился в следующие меткие размышления: "Что за превосходно управляемое государство! Оно управляется проституткой, сутенером, мошенником и пьяным". И подписал бумагу".

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/sent-oben.jpg
Общество на прогулке, Габриэль Сент-Обен

Второе место гласит:
"На ужине у г-жи Нель (Hesles) несколько молодых аристократов, сидевших за одним столом с г-жой Гасе, заставили ее выпить много разного вина и ликеров, так что она совершенно опьянела. В таком состоянии она снизошла до того, что стала плясать перед присутствующими почти нагая. Когда разнузданность достигла своего апогея, ее друзья передали ее лакеям, чтобы и те имели свое удовольствие. Согласная в своем опьянении на все, г-жа Гасе только бормотала: "Какой прекрасный день!"

Конечно, было бы неправильно считать такой разврат обычным правилом.  Некая г-жа де ла Веррю следующими классическими словами определила жизнь своего круга:
"Ради большей верности, необходимо уже здесь на земле создать рай".

Превратить жизнь в рай - такова была в самом деле, как мы, надеемся, достаточно убедительно показали на предыдущих страницах, тенденция, господствовавшая в светском обществе всех стран, и господствовавшая при этом более властно, чем какая бы то ни было другая идея. Эта тенденция приводила, естественно, в конечном счете к тому, что повышенная общительность, балы, вечеринки и тому подобные увеселения заняли в жизни верхних слоев огромное место, и к тому, что здесь эти развлечения и увеселения предлагались настолько же в рафинированном виде, насколько примитивный характер они носили в низах.

"Принадлежать всем - вот высшее наслаждение", - писала одна светская дама подруге после бала, во время которого она дала нежное обещание трем мужчинам. И прибавляла с пикантным остроумием: "Таким образом, я не изменю ни одному из них и угрызения совести не нарушат спокойствия моего сна".

Так как бал служит лучшим поводом для массового флирта, то постоянно придумывали все новые вариации, особенно в виде разных маскарадов, представляющих наиболее благоприятную почву для галантных похождений. В роли Марса, Аполлона или Юпитера мужчина мог себе все позволить. В роли Дианы, Венеры или Юноны женщина могла все выслушать. Под маской можно было все простить. Ведь то была только шутка.
Эдуард Фукс, "История нравов"

0

8

Увлеченность экзотикой

К этому «театру повседневной жизни» надо добавить общую увлеченность экзотикой. «В моду входит и все необычное и экзотическое. Пристрастием публики к „экзотике" воспользовались хозяева гостиниц: стремясь привлечь побольше посетителей, они стали предоставлять комнаты „монстрам". В 1760 г. в городе распространился слух, что в гостинице Сан-Луиджи, что возле Санта-Мария Формоза, проживает француженка шестнадцати лет, симпатичная и пропорционально сложенная, однако размеров необъятных, коими она уже успела поразить Версаль и Турин; спустя два года в той же гостинице можно было увидеть итальянского великана Бернардо Джилли, такого огромного, что „никто не мог достать головой даже до его руки".

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/moro_albino_small.jpg
Портрет негра альбиноса, предположительно кисти Пьетро Лонги

В феврале 1777 г. любопытные устремились в „Гостиницу трех королей" в Сан-Бенедетто, где можно было увидеть морское чудовище, существо, напоминающее морскую корову, с „головой тигра, туловищем рыбы, человеческими руками и полосатой шерстью". Зверинцы на площади Сан-Марко множились. В 1750 г. в одном из них выступала укротительница-француженка с львицей, затем в другом зверинце появился носорог, доставленный из Азии капитаном Дэвидом Мотуаном Тощим; в 1771 г. сего носорога обессмертил художник Пьетро Лонги. В январе 1755 г. там же можно было полюбоваться пятнистым гепардом, львом и персидским тигром, а в мае — огромной дикой и свирепой обезьяной, привезенной из Африки неким Андреа, зятем знаменитого шарлатана Гамбакурта. Затем настала очередь дромадера, или „верблюда с горбами", привезенного в 1761 г.

http://i1034.photobucket.com/albums/a430/save_image/Venice/Rhinoceros_small.jpg
Показ носорога в Венеции, Пьетро Лонги

Однако кульминацией „звериных зрелищ" стало прибытие в Венецию 31 января 1762 г. льва, гастролировавшего по дворам европейских монархов от Вены до Баварии; лев этот был столь кроток, столь чистоплотен, столь мил и столь послушен, что хозяин его мог без страха „держать его рукою за язык, садиться на него верхом, пожимать ему лапу и обнимать его". Льва прозвали Дамским Угодником и на протяжении всего карнавала „приглашали в благородные дома и в приемные женских монастырей". Как пишет Градениго, льва повсюду сопровождали „мальтийские псы: одни сидели на нем верхом, другие зарывались в его гриву. Собаки, наряженные солдатами, танцевали вокруг царя зверей английские танцы и... казалось, развлекали его". Все эти чудеса можно было видеть в казотто на площади Сан-Марко; на своем холсте Лонги запечатлел этого льва „в натуре"».
Сергей Даниэль, "Рококо от Ватто до Фрагонара"

0


Вы здесь » Авантюрная Венеция » К прочтению » XVIII век: этикет и нравы